Старообрядцы были далеко не первыми, кто рассуждал в своих сочинениях о гонениях со стороны царя, церкви или другого политического субъекта, ставшего в результате злоупотребления властью мучителем. Можно ли, не осовременивая язык, говорить об обличении мучительства как о практике политической культуры в России того времени? Языком мученика с государем и с правящей церковью опосредованно говорили очень многие. И в то же время политическое или гражданское мученичество видится модернизацией позднейшей российской истории.

Религиозные и политические оценки мучеников и мучителей тесно переплетались в сознании людей. Андрей Курбский, оказавшийся в эмиграции, обличал царя-мучителя и приводил аргументы в пользу своего мученичества и верности данной присяге. Однако с каких пор на стало возможным разделяемое Курбским противопоставление мучеников и государственных изменников? И почему эти идеи в XVII веке стали оправданием вооруженных восстаний? Мучительством стало называться злоупотребление фактически любой властью: «республикой тиранов», в трактовке современников-историографов, становятся восставшие в 1682 году стрельцы, а их жертвы обретают черты мучеников.

Во времена Петра I блаженство «изгнанных правды ради» применялось по отношению к себе широким кругом людей, допускавших, что царь может быть если не антихристом, то мучителем, и готовых пострадать «за правду». Зачем государству и Церкви в 1722 году понадобилось обличать мучеников как лицемеров, манипулирующих мнением «простого народа», и законодательно нормировать блаженство «изгнанных правды ради»? В какой момент мученичество стало угрозой для регулярного государства, и стало ли вообще? 

Докладчик — Алексей Попович, к. филол. н., старший научный сотрудник лаборатории эдиционной археографии, доцент кафедры русской и зарубежной литературы, Уральский федеральный университет (Екатеринбург).